Тайные общества, ордена и секты > Монсегюрскин костер

Монсегюрскин костер

Катаризм не исчез сразу же. До 1244 года, даты падения Монсегюра, он оставался активным и бдительным. Многие верующие, благодаря посвящению последних тайных «совершенных», могли получать на смертном одре консоламентум ради спасения своих душ. В городах, особенно в Тулузе, недовольство инквизицией выливалось временами в бунты в народных кварталах: на терроризм люди отвечали терроризмом. В буржуазном центре города и в особняках знати происходили ночные собрания, на которых составлялись заговоры против французов и Церкви. Существовала организованная сеть сопротивления, которая старалась как в городах, так и в сельской местности обеспечить все необходимое для катарского культа, защитить жертв инквизиции, устроив им отъезд в Ломбардию, отомстить предателям и доносчикам.

Монсегюр, похоже, играл большую роль в этой повседневной борьбе против инквизиции. В этом замке люди спасались от ее агентов; сюда же они приезжали, чтобы умереть в Боге.

После убийства инквизиторов в Авиньоне Церковь и король требовали уничтожить это логовище еретиков, которое энергично защищали Пьер-Роже де Мирггуа и его рыцари. Но на Раймона VII в этом деле рассчитывать было нельзя. В марте 1243 года Гуго дэ Арси, сенешаль Каркассонна, получил приказ покончить с этой «Головой Дракона». К Монсегюру отправилась армия, которую сопровождали два страшных церковника: Пьер Амьель, архиепископ Нарбонна, и Дюран, епископ Альби, специалист по изготовлению военных орудий. Их войска окружили гору, на которой находился Монсегюр.

Однако несколько месяцев крепость не удавалось полностью блокировать. Она получала продукты питания, оружие, новости из Франции и Италии, послания графа. Из своего соседнего замка Бернар д'Алион даже послал на помощь осажденным отряд каталонских наемников. Этот Бернар д'Алион, сначала очень враждебно относившийся к еретикам, женился в 1235 году на дочери графа де Фуа Эсклармонде, которая, возможно, была верующей и в конце концов убедила своего мужа быть более благожелательным к жертвам инквизиции. Это о ней, несомненно, трубадур Монтааголь, заклятый враг французов и священников, писал: «Госпожа Эск-лармонда, Ваше имя столь драгоценно и столь прекрасно, что достаточно подумать о нем, чтобы целый день быть под защитой от Зла... Да защитит и сохранит Бог Эсклармонду, имя которой говорит тому, кто умеет его понимать, что она чиста и нет в ней никакого безрассудства!»

Осада продолжалась. Большие иллюзии рождали надежды, стимулировали смелость осажденных рыцарей. Однажды распространился слух — к этому приложил руку Раймон VII — что император Фридрих II, олицетворявший для римской церкви Антихриста во плоти*, идет на помощь осажденным. Было маловероятно, чтобы великий император предпринял поход на Монсегюр. Но, по правде говоря, ему достаточно было оказать давление со стороны Прованса, чтобы весь Лангедок снова поднялся. Раймон VII был союзником Фридриха в 1240 году, потом покинул его в 1241, но в той ситуации, которая сложилась в 1243 году, Фридрих снова сблизился с графом Тулузским, и тот даровал ему титул маркиза Прованса и Венессена. Это пробудило большие надежды в душах южан, и в антифранцузских кругах ожидали вооруженного вмешательства императора. Это доказывается тем, что в одной из своих сирвент трубадур-франкофил Юк де Сент Сирк счел своим долгом предостеречь Церковь и короля Франции против его агрессивных намерений. Он даже советовал предупредить их и организовать против Фридриха настоящий крестовый поход, чтобы лишить его владений, «ибо тот, кто не верит в Бога, не должен править». Все это побуждало катаров проявлять свою преданность императору, изображать из себя таких же «гибеллинов», как и патарены во Флоренции. Разве Юк де Сент Сирк не говорил, что Фридрих обещал англичанам, что он «отдаст им Бретань, Анжу, Гиень и т.д. и что он отомстит за Тулузу, Безье и Каркассонн?»

Не исключено, что сирвента Юка де Сент Сирка попала в Монсегюр, — песни трубадуров распространялись очень быстро, — и что «совершенные» знали ее содержание еще до того, как им сообщили его эмиссары Раймона VII.

Но Фридрих II не пришел на помощь Монсегюру и не отомстил за Безье и Каркассонн. И когда осаждавшим удалось захватить небольшое укрепление, которое открывало доступ в крепость с востока и позволяло ее защитникам получать новости из внешнего мира и свою порцию иллюзий, Монсегюр капитулировал. Однако Пьеру Роже де Мирпуа удалось незадолго до сдачи спасти сокровище катарской церкви...

Двести еретиков были сожжены первого или второго марта 1244 года. «Среди них был Бертран Марти, которого они сделали своим епископом; и все они отказались обратиться, как им предложили, и были заключены в ограду, сделанную из кольев и свай, и, сожженные в ней, перешли из огня казни в огонь Тартара» (Гийом де Пюилоран).

В числе этих мучеников были старая маркиза де Лантар, ее дочь Корба де Перелла и ее внучка Эсклармонда де Пе-релла.

В том же 1244 году катары Флоренции тоже были отправлены в «огонь Тартара».

Далее2

В сердцах осталась только ненависть — вполне объяснимая — к Риму и к инквизиции. Люди продолжали ждать пришествия Великого Монарха, который победит их обоих. После веры во Фридриха II, заклятого врага папства, теперь надеялись на другого человека с тем же именем, на Федерико, сына Педро Арагонского, короля Сицилии. Пророчества, которые ходили в Италии среди патаренов, дошли до верующих в графстве Фуа. Около 1305 года еретику Дольчино из Новары, ученику Сегарелли из Пармы*, было откровение, что «этот новый Фридрих станет императором, что он учредит в Италии десять королевств, предаст смерти папу, кардинала и римских прелатов и всех монахов, кроме тех, кто примкнет к секте и наконец он, Дольчино, будет посажен на престол блаженного Святого Петра». Белибаст знал это пророчество, — что доказывает, что он был хорошо осведомлен о том, что происходит в Италии, — и пересказывал его своим последним сторонникам, сильно искажая его и смешивая с пророчествами апокалиптического происхождения, касающимися времен, когда «народ восстанет против народа, царство против царства и начнется война всех против всех». «Придет, — говорил он, — король из рода Арагона, — память о короле Педро, убитом при Мюре, оставалась живой, — который накормит своего коня на римском алтаре. Тогда римская Церковь будет унижена, а катарская Церковь — возвышена, и ее священники будут почитаться повсюду. А когда Гильельма Морин, которая слушала это, спросила его: "Когда придет он, господин?", еретик ответил ей: "Когда Богу будет угодно"».

Далее1

После падения Монсегюра и Керибю в Корбьере, последней катарской крепости (в 1255 году), катаризм пошел двумя разными путями. В городах он превратился в своего рода политическую партию, если угодно, партию «гибеллинов», объединявшую знать, буржуа, банкиров, часто консулов и даже католических священников. Будучи в принципе добрыми католиками, все эти влиятельные люди преследовали лишь одну цель — избавиться любыми средствами от доминиканской инквизиции. Они поддерживали, — или делали вид, что поддерживают, — учреждение епископской инквизиции, гораздо менее несправедливой и тиранической. Между делом они не упускали случая обратить внимание короля на опасность для экономики страны бегства капиталов и рабочей силы в Ломбардию. И Филипп Красивый около 1 505 года был готов прислушаться к этим просьбам. Но бунты все испортили.

© 2008 Тайные общества, ордена и секты | Карта сайта