Разграбление Безье

«Жители видели, что крестоносцы наступают, что король развратников захватывает город, что нищие бродяги прыгают со всех сторон во рвы, разбивают на куски стены и открывают ворота, в то время как французы поспешно вооружаются. В душе они хорошо знали, что не могут сопротивляться, и побежали как можно быстрей в главное убежище [кафедральный собор Сен-Назэр]. Священники и прислужники надели свои церковные одеяния и зазвонили в колокола, как будто во время «мессы по мертвым» при погребении усопшего. Наконец, настал момент, когда они не могли больше противостоять вторжению бродяг, которые захватывали чома по своему желанию, потому что каждый из них, если хотел, мог выбрать десять. Пылая гневом, развратники не боялись смерти, они забирали все, что находили, и захватили большие богатства. Если бы они могли сохранить то, что взяли, они обогатились бы на всю жизнь. Но им пришлось все сразу же отдать, хотя они сами это все завоевали, потому что бароны Франции хотели присвоить это себе».
Избиение семи или восьми тысяч добрых христиан (и католиков, и катаров), которое произошло в церкви Магдалины в Безье и мерзким инициатором которого был Арно Амальрик, аббат Сито, легат папы Иннокентия III, вовсе не было, как уверяют, «в нравах эпохи». Это была новая форма терроризма. И в 1226 году она все еще вызывала возмущение трубадура Гильема Фигейры, который писал в своей знаменитой сирвенте против Рима: «Ты носишь позорную шапку, Рим, ты и Сито за то, что вы устроили в Безье такую ужасную бойню!»

1 августа крестоносцы осадили Каркассонн. Напрасно король Педро Арагонский пытался играть роль посредника, чтобы добиться для своего вассала почетных условий мира. Крестоносцы требовали безоговорочной капитуляции. «И он вернулся домой печальный, — говорит "Песнь о Крестовом походе", — недовольный самим собой и озабоченный тем оборотом, который принимает дело».

«Это было в разгаре лета. Стояла изнурительная жара. Смрад, который исходил от больных и раненых, смешанный с вонью многочисленного скота, согнанного со всех сторон, который забивали, отравлял воздух. Бесчисленные мухи мучили умирающих [и распространяли, как полагали, чуму]. Слышались вопли женщин и детей, которыми были забиты все дома. Никогда в своей жизни осажденные не испытывали подобные страдания. Когда стало не хватать воды, — колодцы почти иссякли, — уныние и отчаяние охватили даже рыцарей».

Тогда молодой виконт, которого трубадур Раймон де Ми-раваль называл «Пасторе» (маленьким пастухом), при неясных обстоятельствах вступил в переговоры с крестоносцами. Он получил вроде бы охранную грамоту и с небольшим эскортом отправился на встречу. Под любопытными взглядами французов и бургундов он вошел в шатер графа Неверского и больше из него не вышел. -Песнь о Крестовом походе• формально сообщает: «Он стал заложником по своей воле-. Поэт даже добавляет: «По-моему, он поступил как безумец, поскольку он превратился в пленника». Как только Симон де Монфор* стал настоящим вождем крестового похода и получил сомнительную инвеституру на владение виконта, он поспешил запереть заложника в одной из башен своего замка, где тот вскоре умер «от дизентерии» (10 ноября 1209).

В Окситании все подозревали Монфора в его отравлении. «Разо»** к одной поэме Арно де Марейля говорит о нем: «Виконт Безье, которого французы убили, когда взяли его в плен в Каркассонне». А трубадур из Дофине Гильем Ожье, который оставил «плань» (элегию) о его смерти, трогающую нас своей искренностью («Тысяча рыцарей высокого происхождения и тысяча дам высоких достоинств повергнуты в отчаяние его смертью!» — восклицает он), похоже, тоже верил, что виконт пожертвовал собой ради спасения своего народа, потому что не боялся сравнивать его с Иисусом Христом: «Они убили его, и никогда никто не видел такого преступления, такого безумия, не совершал такого деяния, противного Господу Богу нашему, какое совершили эти вероломные псы, отродье Пилата, которые его убили, потому что Господь тоже принял смерть ради спасения людей, и вершины добра достигнет тот, кто пройдет по такому же мост)' ради спасения своих ближних».

Далее1

Несомненно, сравнение Транкавеля с Иисусом Христом является преувеличением, но эти чрезмерные почести, во всяком случае, лучше, чем то безразличное, злобное молчание, которым поздние почитатели Симона де Монфора окружают несчастного виконта. Пьер Бельперрон, который не очень-то жаловал южан XIII века, отдал ему справедливость в том же духе, в каком это сделал Гильем Ожье: «Крестоносцы, — пишет он, — разделяли то омерзение, которое внушали народу еретики, и, как сказал один из них, прибыли в Лангедок, чтобы их истребить. Если принять во внимание последующее поведение крестоносцев, только жертва Рай-мона-Роже может объяснить эту аномалию (то, что они не перебили еретиков в Каркассонне)».

© 2008 Тайные общества, ордена и секты | Карта сайта